Книга — не только пространственная система, не менее сложно она организована и во времени. Поэтому на ее структуру оказывает определенное воздействие также и временной строй помещаемых в ней изображений. Одномоментность, «сиюминутность» рисунков более или менее относительна. Они по-своему всегда участвуют в течение книжного времени, ускоряют или задерживают, членят и организуют его. Фотография же выделяется среди других изобразительных искусств также и особыми отношениями со временем, не менее специфичными, чем ее отношения к пространству.
Уже первые опыты «моментального» фотографирования показали удивленным зрителям неожиданный и непривычный мир внезапно прерванного движения, неустойчивых поз, незавершенных жестов — мир, захваченный врасплох, мало общего имеющий с достаточно условной статичностью «обычного» изобразительного искусства. Сразу выяснилось, что лошадь бегает не так, как это видят художники, синтезирующие в одном рисунке несколько моментов движения, чтобы передать его цельность; да и люди движутся на самом деле иначе, чем им самим казалось.
Остановленное движение может оказаться иной раз очень выразительным именно благодаря неожиданности момента, может стать сильным средством остранения, утверждающим непривычное восприятие хорошо знакомых вещей. Но все-таки наша зрительская привычка стремится вырваться из рамок мгновения, продолжить действие, связав выхваченную фазу его с предыдущими и последующими. Один путь к этому — охота за неслучайным мгновением, концентрирующим в себе наиболее характерные качества движения. Искусство фотографа отчасти возвращает такие снимки к менее фрагментарному, синтетическому времени рисунка.
Гораздо более специфична для фотографии передача движения смазыванием части изображения. Время, пусть и недолгое, зримо растягивается, «размазывается» по поверхности фотобумаги. То, что было лишь досадным дефектом для ранних фотографов, становится выразительным средством. Развитием этого же принципа можно считать многократную экспозицию движущегося объекта в пределах одного снимка. Разумеется, это создает образ движения, весьма далекий от его натурного восприятия, но тем не менее очень наглядный. И наконец, последовательная серия моментов может быть «разложена» в целый ряд фотографий, создающий зрительное повествование за счет естественного домысливания переходов от снимка к снимку.
Все это не отменяет, однако, того факта, что фотография по природе своей — искусство долей секунды, остановленного мгновения. В этом слабость фотографии и в этом же ее сила. Ведь достоверная конкретность выхваченной и не всегда сохраненной точки в потоке времени столь же безусловна и может восприниматься так же остро, как и физическая, предметная достоверность снятой натуры. И миг, сбереженный неизменным в своей реальности, привлекает к себе тем более, чем он глубже погрузился уже в даль времени. Особенное обаяние старых снимков в чуде нашего соприсутствия с конкретным моментом давно прошедшего времени. Пусть даже это будет мгновение вполне случайное, вовсе не «историческое». Последнее как раз окажется неизбежно синтетичным — оно представляет собой кульминацию целого потока событий. Вот почему случайный «атом» прошлого, отпечатавшийся на пожелтевшей фотобумаге, волнует порой сильнее, чем исторические кадры мирной конференции или запуска космической ракеты.
Впрочем, любой момент давно прошедшего времени для нас больше, чем только один этот момент. В его восприятие и переживание обязательно входит все то время, что его отдаляет от нас, все изменения в жизни людей, в облике вещей, которые произошли с тех пор: «Листая семейный альбом, наша бабушка вновь переживает свой медовый месяц, проведенный в Венеции, а дети с любопытством рассматривают причудливые гондолы, старомодные туалеты и юные лица теперешних стариков, которые они никогда не видели. И они непременно приходят в восторг от каждого обнаруженного ими пустяка, который бабушка в дни своей молодости и не замечала».
Эти повседневные мелочи, которые незаметны современнику, но потомку могут дать ощущение подлинного аромата ушедшей эпохи, запечатлеваются фотографией большей частью мимоходом, попутно, без сознательно поставленной цели. Любительская фотография с ее «мусором» случайных подробностей оказывается поэтому со временем часто более богатой и выразительной в этом отношении, чем продуманно и скупо строящая свои кадры художественная. «Никакие словесные описания не заменят нашему потомку того, что увидит он на любительской фотографии. Ему то именно бросится в глаза, что сегодня нашему глазу совсем незаметно, что кажется заурядным, „без смысла“ выбранным фоном — тот обиход современной жизни, по которому взгляд современника скользит, не задерживаясь».
Ценность этих деталей, умирающих вместе со своим временем, для человека другой эпохи в том, что именно они делают в его глазах историческую давность ощутимой физической реальностью. Благодаря им понятие исторического времени, в значительной степени умозрительное, отвлеченное и обобщенное, может стать для нас живым и понятным. Когда-то Юрий Тынянов, говоря, впрочем, о временах дофотографических, прекрасно объяснил, каким образом незначительный конкретно-бытовой документ-счет гостиницы может сделать для нас историческое событие из скользящей мимо сознания привычной словесной формулы — «пойти в Каноссу» — реальным и понятным фактом. Однако «есть документы парадные и они врут, как люди». Фотографии тоже бывают парадными и могут, с некоторыми, правда, ограничениями, «врать» — не в конкретности запечатленной натуры, но в том, что стоит за нею в исторической реальности времени. И здесь непредвзятость случайной бытовой фотографии предлагает иногда важные исторические дополнения и поправки к преднамеренности специально организованных репортажей.
«Фотографии напоминают слои разных времен, обнаруживающиеся на высоких обрывах и так внятно рассказывающие геологу о сменившихся эпохах. Проборы, усы, воротнички отложные и стоящие, покрой сюртуков, прически и шляпы женщин. И лица, лица…».
Не так уж важно, что предмет бытового снимка лишен сам по себе исторической значительности. Сама эпоха, о которой он свидетельствует, заставляет нередко очень остро соотносить эти частные эпизоды и судьбы с событиями «большой истории». В цитируемой книге М. О. Чудаковой описаны выразительные примеры таких переосмысленных временем фотографий. Приведем здесь только один из них: «Лето 1940 года, пионеры и комсомольцы Артека — отличники и активисты на экскурсии в Алупке. Фотография черно-белая, но яркое крымское солнце заливает каменного льва на дворцовой лестнице, белоснежные панамы и блузки, одинаковые у девушек и у ребят. На первый план вылезают длинные ноги и руки пятнадцатилетних мальчиков. Глаз невозможно оторвать от этих голоногих, долговязых, залитых солнцем, на которых с почти осязательной неотвратимостью наползает лето 1941 года». Непредумышленный драматизм описанного вполне банального снимка в том, что мы ясно видим грядущую судьбу этих ребят, знаем о них то, чего они сами не знают.
Однако историчность старинной фотографии не только в вышедших из моды воротничках и прическах, в конке на улице и вывеске с ятями; и не только в выражениях лиц, неуловимо отличающихся от теперешних. Они еще и в самом ее «фотографическом лице», в характере, позволяющем нам отнести ее к соответствующим десятилетиям даже и без всяких предметных признаков времени: по тому, как фотограф выбирает и строит кадр, как группируются люди для съемки, как ведут себя перед фотоаппаратом. Все это можно назвать фотографическим стилем времени, его способом видеть себя на снимках. Едва ли стиль этот осознавался, за немногими исключениями, как что-то специфическое, сознательно выработанное. В большинстве случаев это была «просто съемка», естественный способ видения натуры — «а как же иначе?» И лишь со временем, на фоне «фотопривычек» другого поколения, фотографический стиль выявляет свои исторические качества, оказывается воплощением определенного способа восприятия жизни.
Итак, у старой фотографии (достаточно старой, чтобы успела заметно измениться запечатлевшаяся на ней жизнь) двойной масштаб времени: мельчайший — доли секунды! — и исторический. Она дает нам мгновенный срез исторической эпохи, в то время как любой рисунок, пусть даже натурная зарисовка современника, есть уже некоторое обобщение и синтез временных моментов.
Те же самые особенности придает фотография и течению времени в книге. Она прерывает этот поток, ставит точки во времени. Она может также соединить эти точки в пунктирную линию последовательных мгновений — эпизодов, прерывистую, но и связную. Через ряд фотографий скачками пойдет движение времени, возникнет повествование. Но и одна вполне статичная фотография может принести на страницу книги целый пласт исторического времени, создать эффект присутствия в эпохе давно прошедшей, и тем острее, чем дальше эта эпоха отодвинулась, чем больше непохожа на нашу.
Прерывистое время фотографии не повторяет буквально течения словесного рассказа, всегда более плавного. Поэтому в соотношении слова и фотографии в книге всегда есть некоторая напряженность, контрастность. Стоит пренебречь ею и она может повредить цельности впечатления. Но этот же контраст может оказаться источником новой выразительности книжной формы.