Во всяком случае, у многозначного слова «книга» есть и такой, достаточно употребительный смысл. «Писать книгу» — значит работать именно над текстом. Но «книга» же — и готовый тираж («вышла книга»), и каждый экземпляр («книга на полке»). А в этих значениях слова текст книги — только часть ее, пусть даже определяющая, основная.
Как правило, книга делается именно ради текста. Он, значит, «причина книги», ядро, собирающее вокруг себя все прочие элементы книжного целого для того, чтобы они его несли, подавали, разъясняли, обогащали и украшали, одним словом — служили тексту. Потому что сам текст в «чистом виде» еще лишен, в сущности, материального бытия, определенной зримой формы. Он есть лишь последовательность слов, которая может быть развернута в устной речи (естественной или записанной на пленку), в рукописи, в машинописи, наконец, в печати — каждый раз сменяя свой облик. Эта словесная масса должна, чтобы стать книгой, материализоваться с помощью иной, самостоятельно существующей системы графических знаков, в современной книге — с помощью наборного шрифта. Лишь в нем текст обретет свою видимую плоть, определенный объем (он ведь зависит от убористости начертаний, от кегля шрифта и величины интерлиньяжа), получит ясно видимые членения и зримо соотнесется с сопровождающими его иллюстрациями.
Иначе говоря, текст в книге просто не существует вне синтеза, без физического слияния с некоторыми другими элементами книжной формы. Один и тот же текст может благодаря этому получать существенно различные зримые воплощения, а это открывает широкий простор для его различных художественных интерпретаций. И в то же время текст — это некоторая самостоятельная, замкнутая в себе целостность, создаваемая прежде книги. Он есть материализованный смысл, который при всех ухищрениях его интерпретации и синтеза должен оставаться самим собой и не нарушаться. Вот в этой автономии текста, признаваемого нами самоценным, одна из главных проблем, порождающих внутреннюю противоречивость книжного синтеза.
Когда литературовед рассматривает произведение писателя, он не только вправе, но обязан отрешиться от особенностей его полиграфического воплощения. Формат, бумага, выбор шрифта, орнаменты, наличие и характер иллюстраций — все это представляется не существенным, лежит где-то за пределами текста, вне художественного произведения. Лишь там, где идентичность самого текста намеренно или случайно нарушена, возникают вопросы текстологические. Только они и отличают для филолога одно издание от другого. Словесное произведение должно быть равным самому себе в любом издании. Какие-либо варианты, другие редакции или облегченные, адаптированные тексты полагается отмечать особо, в данном случае исключения подтверждают правило. И разумеется, так обстоит дело не только с текстами художественными. К специальным — научным, техническим, документальным — текстам все сказанное относится в еще большей степени.
Заметим, что эта стерильная и всегда несколько искусственная чистота текста, по возможности освобожденного от влияния на него облика книги, которая необходима литературоведу, бывает порой нужна и «просто читателю». Во всяком случае ее может предпочесть читатель определенного типа, склонный к самостоятельному и глубокому проникновению как раз в чисто словесную выразительность, в литературную ткань книги. Для него слишком навязчивый «синтез» может оказаться лишь досадной помехой, ненужной преградой между ним и писателем. Права и вкусы именно такого читателя защищал когда-то в своей статье, направленной против иллюстрации, Ю. Н. Тынянов.
Но как бы мы ни обобщали и ни замыкали в себе автономный текст, как бы ни оберегали от посторонних влияний его внутренний строй, «книга-текст» может обрести свое полноценное существование только в форме «книги-вещи». Текст нуждается в этом вместилище, так или иначе соотнесенном с его особенностями и потребностями, а значит — и на него накладывающем некоторый свой отпечаток.
Никакая сдержанность художественных средств последнего обстоятельства отменить в принципе не может. Как бы ни был прозрачен тот сосуд, в который мы наливаем не имеющее своей пространственной, зримой формы словесное содержание, заполняя его, оно неизбежно приобретет определенную, заданную нами извне вещную форму. Вот почему проблема «книга и текст» остается в любом случае, даже в самом уважительном по отношению к автономии текста, все той же проблемой соединения слова и предмета, синтеза пространственной формы и словесно выраженного смысла.