Синтез искусств — сокровенная мечта нашего века, близкая, но не дающаяся в руки, как вечный двигатель. Встревоженные глубокой и все развивающейся дифференциацией не только утилитарных, но и духовных родов деятельности, угрозой взаимного непонимания уже не только между «физиками» и «лириками», но и между представителями смежных искусств — между живописцем и дизайнером, иллюстратором и писателем, скульптором и керамистом, — мы тоскуем по времени, когда «музы ходили хороводом». Люди XX столетия оценили особую гармоничность того искусства, которое украшало церковное здание статуями или фресками, а Евангелие инициалами и миниатюрами и затем, вместе с музыкой и пением, ораторской речью и жестом, светом и ароматами, объединяло все это в храмовом действе. За подобным содружеством всех искусств видится большая, чем ныне, цельность духовной жизни общества (пусть даже за счет некоторой ее ограниченности, узости), стройность внутреннего мира, ясность чувства, обращенного к действительности, осознававшейся в нерасчленимом единстве, не нарезанной на секторы по ведомствам разных наук и искусств.
Но как вернуться к этому единству, не теряя достигнутой сложности? Большей частью избирается простейший способ. Художественного единства своей жизненной среды современная культура ищет, украшая росписями рестораны, венчая статуями колхозные Дома культуры, наполняя аллегорическими ксилографиями томики лирических стихов.
По старой традиции синтез в области пространственных искусств понимается как содружество прежде всего «трех знатнейших художеств». Живопись и скульптура в архитектуре, графическая иллюстрация в книге кое-как склеивают распадающуюся цельность художественной культуры и дают жаждущим синтеза сердцам иллюзию восстановленной гармонии.
Между тем гармония все же не наступает. Задуманный синтез то и дело оборачивается поверхностным «украшательством», даже вне зависимости от собственных достоинств синтезируемых художественных произведений. Оказывается, что установить внутреннюю, духовную связь между ресторанной росписью и едой не так легко, как между фреской церковной и молитвой, что подчас нет связи между фильмом, демонстрируемым в клубе, и статуями на его фронтоне. Мы видим, что облагороженная с помощью «синтеза» пространственная бытовая среда, духовная значимость которой таким образом искусственно приподнята, то и дело вступает в противоречие с современными способами ее практического использования, притом не только узкоутилитарного, но и специально культурного.
Не происходит ли ныне нечто подобное и в книге?
В ней «синтез» утверждается порой программно в его наиболее традиционных исторических формах, например, в виде сюжетно-повествовательной графической иллюстрации, якобы органически присущей самой художественной природе книги, во всяком случае, если речь идет об изданиях художественной литературы. «Книга всегда была и поныне остается синтезом слова и изображения… Она не только отвлеченная знаковая система, но и носительница конкретно-образного начала. Разрушение этого гармонического единства приводит к искажению веками сложившейся культурной традиции», — пишет критик. «Дизайн нужен в оформлении научных, учебных, политических, справочных книг. Художественной литературе необходим художник-иллюстратор. Только он»,- вторит художник.
Между тем художественные возможности синтетической книжной формы не только неисчерпаемо многообразны, но и исторически изменчивы, стилистически обусловлены духом времени. Конечно, консервация традиции есть тоже явление стиля, но она оказывается порой в противоречии как с общими тенденциями развития изобразительных искусств, так и с эволюцией самого характера чтения, с восприятием как собственно текста, так и книги в целом ее сегодняшним читателем.
Дело, в частности, в том, что, уже обособившись друг от друга, сформировав свои независимые духовные миры, свои не соотносимые прямо между собой системы эстетических ценностей и выработав собственные языки, различные искусства оказались менее уживчивыми. Каждое из них стало претендовать на все более полное и нераздельное овладение вниманием и воображением своего читателя, слушателя или зрителя. Попытки насильственного синтеза все чаще выявляют поэтому их противоречия и конфликты. Развившаяся острота специализированного восприятия архитектуры или живописи, литературы или графики противится попыткам «дополнения» или «комментирования» на другом языке, средствами иного искусства.
Благодаря этому становится все более очевидным, что синтез — это не мирное слияние воедино, взаимодействие и взаимодополнение двух искусств. Он оказывается — всегда и обязательно! — также скрытой или явной борьбой между ними, противостоянием, не лишенным внутреннего напряжения. Активность одного из партнеров в этом единоборстве перехватывает инициативу у другого, оттесняя его, ограничивает его собственные выразительные возможности. Отсюда и возникает противоположная описанной выше тенденция — антисинтетическая. Появляется потребность выделить голос из хора, отделить архитектуру от стенописи, музыку от слова и танца, Фета от Конашевича, Чехова от Кукрыниксов. «Мы живем в век дифференциации деятельностей. Танцевальное иллюстрирование Шопена и графическое иллюстрирование Фета мешает Шопену и Фету, и танцу и графике». Ю. Тынянов написал эти слова еще в 1923 году, но они не потеряли актуальности и поныне.
Devimat.