В самом деле, мы еще живем в этот «век дифференциации деятельностей», мы — аналитики. И сама жажда синтеза, о которой говорилось выше, есть лишь оборотная сторона наших гипертрофированных аналитических способностей, естественная реакция на прогрессирующее разделение и обособление искусств. В сущности, только наше время впервые выдвинуло само понятие и разработало средства художественного синтеза, сделало его особой профессией, творческой задачей художника-специалиста. Только теперь, парадоксальным образом, целостность, универсализм достигаются при помощи специализации… А между тем историческое содружество искусств — древневосточное, античное, средневековое и в большой мере также более поздние его формы — было скорее порождением не расчлененной до конца наивной цельности художественного сознания, а не собственно синтезом, т. е. результатом сознательного сведения воедино и организованного взаимодействия самостоятельных, уже замкнувшихся в своей специфике отдельных искусств.
Никогда до нашего века художественное единство книги (будем говорить о ее печатной, типографской форме) не требовало забот специального художника, управляющего работой всех ее создателей. Но ведь именно книга была первым в истории продуктом последовательного и глубокого разделения художественного труда. В ней объединились усилия художников, граверов, типографов, а также пунсонистов, переплетчиков и прочих мастеров, работавших часто порознь, без прямого контакта друг с другом и без чьей-либо объединяющей воли. Тем не менее стилистическая цельность книги прошлых веков для нас большей частью несомненна. Разумеется, она основана на большем, чем ныне, стилистическом единстве всей культуры, а также на слабой дифференцированности образов самой книги. Ведь тогда делали скорее «книгу вообще», чем именно это, четко индивидуализированное и противопоставленное по своему характеру иным книгам издание. Художественное выражение такой книги было задано временем, а не проектировалось каждый раз заново.
Современная задача сознательного построения внутренней цельности художественного комплекса (разумеется, не только книжного) непосредственно вытекает, таким образом, из его внешнего обособления, индивидуализации и замыкания в себе.
Разумеется, современное усложнение и дифференциация внешних проявлений культуры не означают отсутствия у нее внутреннего единства, проявляющегося, пусть своеобразно и специфично, в самых разных видах искусства. Однако кроме этих глубоких и часто скрытых от непосредственного восприятия связей нашему времени потребовался и специализированный механизм художественного синтеза, понадобились средства эмоци?ональной организации и объединения пространственной среды, быта, разнородного мира технических, природных и художественных предметов.
Характернейший пример такого ансамбля — не росписи в кафе и не иллюстрированные акварелями издания классиков. Полнее всего проявилось, пожалуй, это искусство организации целенаправленных, проникнутых единым духом и смыслом композиций из вещей разнородных и разностильных, художественных или узкоутилитарных в современных методах выставочной экспозиции.
Еще в прошлом веке цель любой выставки была проста и однозначна-показать вещи, интересные людям. Это могли быть картины или книги, товары или машины. Все равно их располагали тесно и по возможности симметрично, а зрители сами выбирали из всего только внешними средствами упорядоченного хаоса то, что могли или хотели. Соседство вещей не всегда, конечно, оставалось механическим, между ними возникали аналогии, связи или противоположения — вместе с вещами выставки несли и идеи. Но эти идеи не разрабатывались в сценариях, не программировались заранее, а возникали на самой выставке более или менее стихийно.
Сегодняшний зритель, пресыщенный всевозможной информацией, вырабатывает защитные рефлексы против сведений излишних и побочных. Усвоение новых и обильных впечатлений все более требует их внутренней организованности, последовательности, заранее спланированных связей между демонстрируемыми предметами. Именно эти связи, эти способы организации потока впечатлений и становятся сферой деятельности художника-экспозитора. Он выходит с указкой из нагромождения вещей, устанавливает среди них иерархию и порядок, учит их знать свое место и не просто демонстрировать себя, но служить мысли. Вещь в его руках как бы теряет отчасти свою предметность, замкнутость в себе, самоцельность и становится образом, знаком специального языка, на котором изъясняется теперь синтетическое искусство экспозиции. «Музей оказывается своеобразной лабораторией, в которой испытываются коммуникативные свойства вещей. Это — театр, в котором играют вещи, обособившись от своего номинального предметного окружения, от узаконенных функциональных значений». Так формулирует свои задачи один из специалистов в этой области творчества.
Та новая система связей и значений, в которую включает вещи художник-экспозитор, создает из них художественное повествование, далеко не сводимое к «сумме значений» отдельных экспонатов. «Сделать вещь или группу вещей читаемыми в пространстве музейного зала — причем читаемыми определенным образом — почти то же самое, что заново сотворить и вещь, и архитектурное пространство».
С недавнего времени наша компания входит в холдинг "Экосервис-Плюс".